Суббота, 16.12.2017, 21:41

Мой сайт

Главная » 2017 » Октябрь » 16 » В манящей зелени лугов
10:45
В манящей зелени лугов

А луга - зелёные 

Новая книга известного писателя, заслуженного работника культуры РФ Владимира Конюхова «А луга – зелёные…», изданная к 80-летию Ростовской области, помимо всего прочего, широко представляет и географию нашего края. Здесь и родной автору Новочеркасск, и несколько сельских районов донского края, и, конечно же, Волгодонск.

Книга состоит из двух разделов: «Любимое» и «Обязательное». Почему так, подробно сказано в лирическом вступлении «Сколько лет сентябрю». Помимо этого рассказа, книгу предваряет и эссе «Прекрасное Существо творения». Написанное почти 20 лет назад, оно показывает, насколько актуальна высокохудожественная вещь и спустя много лет с момента своего рождения. Посыл автора к своим читателям создаёт особое настроение, которое не портит ни одно из произведений, представленных в книге.

Кроме рассказов и очерков, много места в «Лугах» отведено главам из двух произведений: повести «Комендантский час» (о Новочеркасской трагедия 1962 года) и романа «Идущие по мосту», о драматической истории строительства Ростовской АЭС… Тема Ростовской атомной в последние годы превалирует в творчестве писателя. Подтверждение этому – семь его книг (!), среди которых наиболее известны «На Цимлянском направлении», «Земное небо», «Четыре действия ядра», «Синедалье Цимлы».

О том, что наш земляк – «традиционалист», свидетельствуют вышедшие из-под его пера картинки природы, где он живописует словом в манере лучших представителей отечественной литературы. И это – ещё один плюс донского писателя Владимира Николаевича Конюхова.

            Сколько лет сентябрю...

(Необходимое вступление)

Я ещё помню говорливую толпу селян, поднимавшуюся в гору от полустанка Цикуновка. Помню дородных тёток в светлых ситцевых платках, несущих на коромыслах цебарки алых памадоров и сочной тёмно-красной вышни; жилистых мужиков с полными сапетками зрелых жердёл и авоськами молодой картошки; щуплых подростков, тянущих бидоны с молоком и туго набитые рыбой холщовые сумки. Толпа шла в одном направлении - на шумный в любое время года Азовский рынок.

Первые продавцы встречались на подходе к базару возле городской пекарни. Здесь, разложив товар на земле, торговали подержанными примусами и керогазами, чугунными старинными утюгами, всевозможными железяками и прочим видавшим виды скарбом. Толкаясь, селяне занимали места в рыбных и овощных рядах. Никаких навесов и прочих удобств не было и в помине. Зато было другое, что всегда отличало главный новочеркасский базар, - неповторимый колорит и особый, свойственный только ему, казачий дух.

Помню захватывающие гонки грузовиков на ипподроме, в том самом месте, где сейчас находятся «Черёмушки». Словно воочию вижу перед собой лихих кавалеристов и фасонистых лётчиков, студентов-горняков из НПИ, щеголяющих в форменной одежде. А разве можно забыть захватывающие зрелища на давно снесённом стадионе в центре города? Мальчишки не любили сидеть на трибунах. Закатное солнце, ярко отражаясь в окнах стоящего напротив здания Суворовского училища, слепило глаза, поэтому за игрой наблюдали из-за ворот, куда нередко улетал не резиновый или «ниппельный», а настоящий кожаный мяч с белой шнуровкой.

Помню важно шествующих через город диковинных верблюдов в окружении цыганских кибиток, вызывающие восторг пацанов ревущие на подъёмах «студебеккеры» (в народе их называли «буйволы») в клубах чёрного смолистого дыма.

Хорошо помню день, когда отец принёс телевизор «Рекорд», и над крышей нашего дома появилась характерная антенна - всего лишь четвёртая на весь Новочеркасск.

Помню пионерский лагерь на берегу «самого синего моря», звуки сладкоголосого горна, экскурсию в Гагры, порхающих ночами безобидных светлячков и особое постукивание колёс любимого поезда «Ростов - Тбилиси».

1 июня 1962 года отец - тогда преподаватель физики в сельхозтехникуме и школе мастеров-строителей - расстроил меня вестью, что путёвок на море нет. Но уже на другой день об этом пустяке я и не вспоминал - настолько захватили события, происходящие в родном городе, впоследствии названные новочеркасской трагедией.

Но вот что удивительно: нас, мальчишек, больше интересовало первенство мира по футболу в далёкой Чили. Какое же разочарование испытали мы, когда наши спортсмены продули хозяевам турнира. Во всём винили вратаря Яшина и линию защиты. Досталось и легендарному капитану сборной Игорю Нетто, чьё мастерство, на мой взгляд, позднее смогли превзойти лишь двое - испанец Иньеста и грузин Кипиани.

В октябре того же 62-го, когда из-за холодов рано облетела листва, я впервые увидел в степи корпуса строящейся ГРЭС. Школьникам рассказывали сказки о будущих песчаных пляжах и благоустроенных базах отдыха в пойме речки Тузлов, а также о том, что совсем скоро по углублённому земснарядами Аксаю до Ростова начнут ходить быстрокрылые «ракеты».

Не забуду первый выпуск курсантов училища связи.

Торжественное построение молодых офицеров перед памятником Ленину. Среди собравшихся в тенистом сквере горожан нет-нет да и заходил разговор о необычном фильме «Фантомас», который показывали по соседству, в летнем кинотеатре «Ударник».

Вообще тот 1967-й был богат на кинопремьеры. Но ни «Журналист», ни «Фараон», ни тем более «Свадьба в Малиновке» не произвели на меня такого впечатления, как один, на первый взгляд, малопримечательный, фильм... На дневной сеанс в кинотеатре «Комсомолец» я попал в компании ребят, поэтому начало картины смотрел невнимательно. Но потом не то что увлёкся, а был поглощён происходящим на экране. Как ни странно, фильм про войну источал обаяние добра и лиризма, а полупустой зал будто наполнил непривычный воздух радости. «Женя, Женечка и «катюша»... Главную роль исполнял Олег Даль - актёр, чья игра любому фильму, где он был занят, добавляла какой-то особый привкус и глубокий смысл. А песни Булата Окуджавы звучали и тогда, когда «Женю...» надолго упрятали на полку. Впрочем, не одного его. «Поворот винта» в развитии страны повлёк за собой изменения психологического и общественного климата. Естественно, сказалось это и на литературе. Тем более что здесь всегда существовали свои особые отношения. Когда я всерьёз начал писать, постепенно освоил эту литературную «механику».

А постигал я её с рассказа «Медовый месяц», написанного 40 лет назад. Он сразу привлёк к себе внимание. Когда рассказ обсуждали на заседании городского лито-бъединения, по выражению лиц собравшихся было видно, что вещь нравится. Но каждый второй выступающий норовил дать «ценный совет». По своей наивности почти все наказы я выполнил, изменив даже название. Когда руководитель литобъединения Игорь Власов прочитал новую версию рассказа, он сразил меня недоуменным взглядом - дескать, как можно так неразумно прислушиваться к чужому мнению? В журнале «Дон», где с расска-

зом начали работать, возникли вопросы, к которым я был совершенно не готов. Например, почему главный герой, успевший за короткий срок два раза жениться, не удосужился устроиться на работу? Кто он вообще по профессии? Комсомолец или нет? Чем занимается, кроме того, что мастерит разные фигурки? Примерно подобное я услышал и в журнале «Москва». Начальник отдела прозы Владимир Мирнее, одновременно нахваливая рассказ «Сияние снега», на полном серьёзе упрекал, что у меня нет рабочей биографии. Вон другие авторы - мастера на все руки: лесорубы, кровельщики, дальнобойщики, есть даже один сталевар. Но когда он давал мне рекомендацию в Союз писателей, сам иронизировал над собой, вспоминая свои нравоучения.

Но самое интересное происходило в издательстве «Молодая гвардия», где после Всесоюзного совещания молодых писателей приняли к публикации мою первую книгу. Мне вдруг стали высказывать претензии, что я подражаю Платонову. Правда, в чём конкретно выражается моё подражание, толком мне так никто и не объяснил. Наверно, потому, что с творчеством этого писателя я был совершенно не знаком. Но всё это были цветочки по сравнению с другим. Когда рукопись уже собирались отправить в набор, появился приснопамятный указ о борьбе с пьянством. Теперь любое упоминание об алкоголе безоговорочно изымалось из текста. Я сразу вспомнил статью в «Литературной газете» зимой 1983-го «Оживляжа ради», где упоминались авторы, в том числе и ваш покорный слуга, которые, дабы оживить повествование, увлекались описанием застолья. Прямо упрекнуть меня в этом не было повода, хотя определённый «антураж» и угадывался. Поэтому «чистить» мои произведения не пришлось. Гораздо больше уделили внимания «Тацинским былям» («Всадник на вершине горы»), где упоминаются Гражданская война и коллективизация. По соображениям цензуры в первой части «Всадника» пришлось многое изменить.

И вот теперь я всё восстановил в том виде, в каком это было первоначально написано. Аналогично я поступил и с рассказом «Гангрена».

У читателя, естественно, возникнет вопрос: зачем в этой книге два раздела - «Любимое» и «Обязательное»? Наверное, потому, что в моих более ранних произведениях преобладала всё же художественная составляющая с акцентом на описание природы. К таковым, хотя и с оговоркой, я отношу и «Дом богатого винодела». «Винодел», как и «Гангрена», достоверно передают характер отношений середины 90-х годов.

Теперь об очерках «Колокола Новочеркасска» и «Собор разума». Автор сознательно, хотя они уже переиздавались, включил их в новый сборник. Почему? В них не только отражены настроения тех перестроечных лет, но и показано, как тогда, на исходе 80-х, поднимались злободневные вопросы по сохранению культурно-исторического наследия Новочеркасска и Донского края. Не раз приходилось писать и высказываться в отношении того, что воссоздание памятников героям Дона и Отчизны, реставрация Вознесенского собора и других храмов, восстановление церкви Пресвятой Богородицы с родовой усыпальницей вихорь-атамана в хуторе Малый Мишкин под Новочеркасском, не говоря уже о возвращении прежнего вида Триумфальным «вратам» и прежних названий проспектам и улочкам города, основанного Платовым, во многом произошло благодаря тому, что те, кто этим занимался, ощущали в себе непередаваемое чувство историзма. Начало всему этому было положено 30 лет назад, когда всё сказанное выше было лишь в крамольных по тем временам «несвоевременных» мыслях.

Мешает ли читателю самоощущение автора, его временами неуместная горячность? Я могу лишь догадываться. Впрочем, иногда надо на себя посмотреть с обратной стороны, когда особенно чётко заметно несоответствие того, что ты можешь, с тем, что в реальности делаешь.

В какой-то степени это нашло подтверждение в повести «Комендантский час» и романе «Идущие по мосту». И там, и там - интересная завязка с большой суммой событий, и там, и там - знание автором материала, и тем не менее знаки писательского развития больше заметны в романе, нежели в повести «Комендантский час». Радует ли это меня? Безусловно, ведь к работе над романом я приступил спустя 15 лет после публикации повести о новочеркасской трагедии. С расхожим мнением - чем ты старше, тем слабее рука - категорически не согласен. Наоборот, когда рука «набита», мастерство будет только расти. Отрывки из одного и другого произведений приводятся в этой книге. Почему я выбрал главу «Кровавая суббота», надеюсь, понятно: молодёжи будет интересно знать, что происходило возле атаманского дворца в роковой июньский полдень 1962 года.

Что касается романа «Идущие по мосту», то в предисловии к отрывку, завершающему книгу «А луга - зелёные...», вкратце изложен сюжет произведения. Тем не менее необходимо добавить: в 50-е годы прошлого столетия строительство Цимлянского гидроузла и судоходного канала, соединившего две великие реки - Дон и Волгу, стало излюбленной темой произведений известных советских поэтов и прозаиков. Гораздо меньше авторов посвящали свои книги Атоммашу. По возрасту я не подходил ни к первой, ни ко второй категории. Но обаяние от романа Владимира Фоменко «Память земли» было так велико, что я безоговорочно принял предложение директора информационно-аналитического центра Ростовской атомной станции Алексея Боровика поучаствовать в создании юбилейной книги, приуроченной к пятилетию пуска первого энергоблока РоАЭС. А через два года поступило предложение - по образцу «Комендантского часа» сделать художественное воплощение драматической истории строительства Ростовской атомной.

Я согласился, но с условием, чтобы в романе был отражён не менее драматический эпизод ремонтно-реставрационных работ, проводимых на здании Новочеркасского войскового Вознесенского собора в конце 90-х - начале 2000-х годов. Тем более что в одном и другом случаях не последнюю роль сыграло казачество.

Роман был издан весной 2009-го. Но вот что интересно: в самом конце произведения Боровик предсказывает (дело происходит осенью 2001-го) не только появление «Идущих по мосту», но и других моих книг, в том числе и о людях первой на Дону атомной станции. Как ни странно, всё это сбылось. После романа всего за несколько лет у меня одна за другой вышли шесть (!) книг и почти все на атомную тематику. Впрочем, я всегда считал: главное мерило твоей работы - не количество, а настоящий художественный результат. Уверен: сторонники принципа «Надо творить, а не вытворять» со мною согласятся.

По этическим соображениям я не буду заострять внимание на материалах, посвящённых писателям-землякам. Скажу лишь одно: я очень старался передать душевное своеобразие каждого из них.

Не секрет, взгляд писателя на происходящее вокруг всегда привлекает внимание общества. Ведь именно через писателя идёт объективное осмысление эпох, и власть всегда с этим считалась. Даже в годы репрессий большевики не предали анафеме князя Вяземского, хотя воззрения Петра Андреевича шли вразрез с постулатами Коминтерна. Вспомним хотя бы его известную строку о том, что «Бесконечная Россия - словно вечность на Земле». На этом фоне немного вычурен Игорь Северянин: «И невозможное возможно в стране возможностей больших». Поэт Серебряного века априори уступает собрату-«шестидесятнику»: «Что я в жизни поспешной больше жизни любил?» Конечно, это неподражаемый Евгений Евтушенко. Тот, кто прежде всего поэт, но отнюдь не баловень судьбы, каким его пытаются представить недоброжелатели. Да, Евтушенко можно было упрекать за то, что он ловил сигналы, исходящие от власти. Но он ближе всех стоял к постижению простой и в то же время сложной истины, что жизнь - это и есть счастье. Мы задумываемся об этом, лишь попав в беду, когда с пугающей безысходностью понимаем, что от нас уже ничего не зависит.

Свидетелем этого я и стал прошлой осенью, когда, ощутив в руке приятную тяжесть своей новой книги, посчитал, что заслужил небольшой отдых в санатории... Надо сказать, что в ту осень бабье лето пришло на юг страны, в том числе и в Кавминводы, только в ноябре, да ещё после ранних снегопадов. По всем канонам этого прекрасного природного явления, в воздухе летала паутина, косые, но жаркие лучи солнца накаляли стены старинных домов Пятигорска. Отдыхающие прогуливались по-летнему одетые и вполне искренне удивлялись, почему такой ранний закат, а в сумерки резко холодает, хотя температура ночью была такой, какой ей и надлежало быть в последний месяц осени.

Я обратил внимание, что, в отличие от прошлых лет, контингент санатория, несмотря на мёртвый сезон, заметно помолодел. А сами отдыхающие готовы были даже в выходные посещать процедурные кабинеты. Правда, за исключением одной пары, державшейся наособицу. Как я понял (в столовой супруги сидели рядом со мной), они приехали «туристами»: в здравнице только проживали и питались. Она - дама «элегантного» возраста, он - по виду преуспевающий «топ-менеджер». Они объездили, наверное, все достопримечательности Пятигорья, движимые странным желанием разом как можно больше увидеть. Причём инициатива исходила от женщины, а не от её флегматичного спутника. Особенно часто их видели на Эоловой горе и возле «Ворот солнца» на склоне Машука. Спутник женщины всегда был общителен и, в отличие от неё, не довольствовался рационом диетического стола. Женщина же производила впечатление даже не деликатной, а какой-то зажатой, старательно избегающей разговоров, будто боялась сказать что-то лишнее.

Однажды, против обыкновения покушав с аппетитом,

она надолго задумалась, не сводя глаз с освещённого солнцем Бештау. Главный опознавательный знак Кавмин-вод был так хорошо виден в прозрачном воздухе, что я готов был поклясться, что различаю Орлиные скалы и реликтовые насаждения деревьев выше старой кольцевой дороги, опоясывающей гору.

Я посетовал на то, что всё это очарование с нежданно выпавшими золотыми деньками вот-вот закончится.

- Конечно, закончится, как и жизнь тоже, - добавила она с какой-то щемящей душу обречённостью.

- Вы правы. Жизнь, к сожалению, не вечна, - сделал я вид, будто не понял смысл того, что невольно вырвалось у женщины.

Мне показалось, что внутренне она отметила это. И, скорее всего, поэтому сказала, что, возможно, ей понадобится моя помощь.

Поблагодарив за компанию, она медленно поднялась и вдруг спросила, знаю ли я слова из рок-оперы Рыбникова «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».

- Помните? Там ещё упоминаются птицы и месяц сентябрь...

Однако, заметив моё замешательство, женщина торопливо попрощалась.

Уехали супруги внезапно - позавтракав, на обед не пришли. Не знаю, почему, но я не удивился, когда администратор передала мне конверт, где находилась короткая записка от женщины со словами благодарности за тактичность. Кроме того, она просила сходить вместо неё в городской театр оперетты. Правда, на какую постановку, не указала... Когда через полчаса я мельком просмотрел репертуар театра, обратил внимание, что в тот день должен быть сборный концерт. Какая-то гастролирующая труппа вокалистов будет исполнять арии из опер, среди которых значилась и «Набукко». Эту оперу я слушал ещё в советское время в Киеве, когда по случаю попал в театр оперы и балета имени Шевченко. Кульминация оперы -хор рабов. Тогда зрители отбили себе ладони – настолько привели их в восторг музыка Верди и мастерство исполнителей. То же повторилось и теперь. И хотя хористов было немного, а в оркестровой яме находилось не более десятка музыкантов, я был так же потрясён, как и в юности, когда первый раз смотрел фильм «Женя, Женечка и «катюша»... Хор рабов завершал концерт, и артистов до полуночи вызывали на бис. Несмотря на поздний час, я с волнением набрал нужный номер.

Женщина ответила на втором гудке - наверное, ждала звонка. Извинившись, что отняла у меня время, сообщила, что, возможно, потревожит ещё раз, но больше уже никогда!

...Через месяц в предутреннем сне мне привиделись те самые хористы. Но исполняли они рок-оперу композитора Рыбникова, о которой упомянула женщина. Я догадался, что её больше нет. Но понял я и другое: как удивительно, одновременно трагически и счастливо, могут сочетаться в человеке конечное и бесконечное.

Зачем я рассказываю это, перегружая и без того ёмкое вступление? Наверное, потому, что и сам, благодаря этой истории, окончательно убедился: главное наше богатство - богатство человеческих взаимоотношений, когда разные люди понимают и, главное - принимают других. И ценят жизнь, будучи полными сил, а не тогда, когда цепляются за каждый её уходящий миг.

Но раз ценнее жизни ничего нет, значит, творчество просто немыслимо без живого чувства, способного передать божественный свет души. Той души, которую до сердцевины может пробрать только настоящее. Как пробирают меня сейчас эти возвышенные строки:

Где умирают птицы,

сколько лет сентябрю...

Понимает ли море

то, что я говорю?

Сентябрь 2017

_______________________________________

Любимое

ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО ТВОРЕНИЯ

(Предисловие к избранному «Комендантский час»)

Я никогда не вёл дневников, будучи уверен: события, лишённые живой памяти, не более чем бездушная запись. Всегда избегал публичных выступлений, чувствуя речь в письменном виде, а не в устном. Не люблю хвалёную, долгожданную для многих весну и отнюдь не умиляюсь красотам перволетья.

Зато я весь во власти долгих ноябрьских сумерек, намокшей вязкой пашни, сырой пустоты городских скверов. Я очарован стаями крикливых галок, низко летящих на тусклые огоньки необорванного шиповника; сиянием снежного морозного дня и вышивкой ясного ночного неба, где крупными и мелкими стежками легли узоры далёких созвездий. Я околдован силой багровых закатов, когда красно-оранжевая яшма окоёма сменяется бледной бирюзой скоротечного вечера, как будто позолоченные купола православного храма вдруг предстают сказочно-голубыми башнями восточного минарета.

Как правило, на закате стихает или, наоборот, усиливается ветер.

Ветер... Он извечно разгуливает по моему городу, завихряясь на улицах и проспектах, метёт широкие площади и узкие проулки; а когда ураган неистово бьётся о платовский холм, то, набирая ещё большую мощь, несётся дальше на север, в леса Тамбовщины иль в степи Заволжья.

Спустя время ветер возвращается из тех же мест.

Но уже не налетает порывами, как «низовка» или «калмык», а монотонно гудит ночами, словно трансформатор, или тарахтит железом на высоких крышах, будто дробно стучащий по незримым рельсам нескончаемый товарняк.

О чём тревожится ветер, что силится передать нам? Не пытается ли предостеречь от излишней суеты, порождённой страхом неуверенности в сегодняшней жизни? Или желает подчеркнуть вину человека за содеянное на земле? И всё чаще беснуется ветер, словно тщится, как на гигантской веялке, вымести людскую чёрствость, зависть, скаредность.

Россия всегда гордилась взысканными судьбою страстотерпцами. Сильные духом надежды, они несут в себе стойкую веру в незыблемость добра, вечность подлинного искусства. Многие из них безмерно талантливы. Это особенно проявилось в творчестве. Даровитость их поистине безгранична, словно само Божество покровительствует им.

Присутствие этого Божества излишне отрицать... Прекрасное Существо, упомянутое в трудах теологов, видимо, и есть Оно. И тот, другой, Мир по сути начинается здесь - на Земле - с мыслеобразов людей, одержимых страстью творчества.

Легко преступив через нормы морали, человек крайне осторожно приоткрывает дверцу в загадочное Иное, соблюдая запрет, ниспосланный Свыше... Отчасти мы удовлетворяем свою любознательность поверхностными знаниями, не пытаясь, впрочем, сопоставить их с сутью явлений, окружающих нас.

Можно (кто бы подумал!), и обладая ясновидением, не замечать очевидного, когда сверхъестественное является как яркое озарение: «Редкая птица долетит до середины Днепра,..» Лишь слабое прикосновение Прекрасного Существа породило бессмертный мысле-образ, сотворив из гения - Гения.

Однако не то что видеть, даже чувствовать Прекрасное Существо - удел не многих. И не стоит гадать, по какому принципу идёт «отбор», равно как и то, кого из наших современников Оно осчастливило.

И всё же можно предположить, что это чеховская «Степь» простирается от шолоховского «Тихого Дона» до кристально чистых глубин «Ильинского омута» Паустовского; что это каверинские «Два капитана» бережно принесли нам «Каравай заварного хлеба» Солоухина; что это на опушке «Русского леса» Леонова в катаевской «Траве забвения» желтеет «Разорванный рубль» Сергея Антонова.

Этот список можно продолжать, находясь в плену не только русской словесности, но и живописи, музыки, архитектуры; можно назвать десятки, сотни имён тех, кого коснулось или хотя бы на ком остановило свой ангельский взор Прекрасное Существо Творения.

В своё избранное я отобрал те произведения, что отражали нашу жизнь в последние 20 лет. Ведь именно в эти годы назревал и произошёл тот самый Перелом, потрясший страну на рубеже девяностых... Сколько раз уж «ломало» Россию-матушку, сколько корёжили её «реформы» и донимали всевозможные «преобразования»! Как надеялись многие на лучшее в конце многообещающих восьмидесятых; какие козыри были в руках тех, кто управлял тогда Союзом, какой духовный подъём наблюдался в народе!.. Куда всё ушло? Куда подевались чистые и наивные устремления? Да и кто о них вспомнит на исходе тысячелетия, столько вместившего в себя за десять прошедших веков?

Десять веков... История Мироздания пишется без разграничения на смутные или спокойные годы. Здесь другая шкала измерения, и мои 20 лет - всего лишь миг в череде мелькающих за окном времени столетий, на Дороге, где нет ни начала, ни конца, а Земля - крохотная пылинка пока неведомого для нас Мира.

...Так уж случилось, что в один стылый февральский вечер я пришёл в дом на городской окраине, где много лет проживала семья моей жены.

Одно время мы с Галей занимали комнатку в этом добротном, с низами и окнами на луга, доме. Тогда мы ещё не знали, что такое «удобства» и не делали трагедии из того, что приходилось носить воду с улицы, колоть дрова и топить углём.

Печурка была своенравной, разгоралась не при всяком ветре, но когда ловила свой, удержу ей не было: дышала притягательным калёным жаром пазуха короба, теплели вышпарованные и побелённые бока, румянились чугунные щёки.

Пригожая, гостеприимная печь-хозяйка не отпускала от себя, и мы подолгу сумерничали возле неё. Когда же за стенами завывал ветер или в закрытые ставни секла крупа, становилось ещё уютнее от мысли, что на улице зябко и вдвойне зябко было бы и нам, окажись мы в эту минуту не вместе.

Четверть века назад я ещё не понимал, что это непередаваемое состояние неги и есть, видимо, то, что попросту зовётся теплотой семейного очага. Однако с годами отчётливо осознаю, что и это невозможно без участия Прекрасного Существа. Разве Любовь не есть тоже Творение, когда обещания невысказанных вещей понятны только двоим, как понятна Природе её нескончаемая песнь, где ветер - слово, накрапывающий дождик - мелодия, а народившийся месяц - музыкальный ключ на партитуре небесных нот.

В бывшем доме Поляковых новые хозяева давно уже сделали «удобства», и угол, где была печурка, закрывает старое зеркало... И всё равно показалось: трепетно забился, загудел в печи огонь воспоминаний, словно поймал ветер прошедших лет.

Во дворе, под звёздным небом, как бы сама собой пришла догадка: ушедшие в памяти близких становятся ещё прекраснее, чем были, в силу таинственного притяжения беззаветно преданных друг другу душ.

Как это трудно сопоставить: теряющее нравственные ориентиры человечество и предостерегающее нас То, что находится за недосягаемым Пределом... И может быть, на мгновение два отчуждённых до того Мира связал волнующий мыслеобраз зимней ночи: белый пуховик земли оттеняет чёрный мундир неба с яркими пуговицами звёзд...

Сколько же героев древних мифов рассеяно по близкому небу! А звёзды блещут с такою силой, что вот-вот воспламенится штыб Большой Туманности во владениях Ориона, и воскресший великан снова возьмёт охотничий лук с натянутой тетивой Млечного Пути.

Но до времени всё спокойно в звёздной пустыне... В полночный час ледяной ветер меняет караул старого дня на новый, убавляя и без того недолгий век седого февраля... Мы уходим вместе, желая удачи Вам, дорогие читатели. Прекрасное Существо не может не явиться. И не только для того, чтобы помочь в сладких муках творческих исканий. Есть много других дел, требующих добрых помыслов и благородных дерзаний.

ОНО непременно придёт!.. И, уступая величию ума и красоты, стихает ветер Пространства и замирают часы Времени...

Ваш Владимир Конюхов,   Новочеркасск, февраль 1998 года

___________________________________

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Люди сказывают: на голого мужика смотрят три раза: когда он родится, женится и скончается. Фёдор Сазонов через это сомнительное житейское правило умудрился пройти к тридцати годам. Правда, отправляться в мир иной он не собирался, а просто недавно вторично женился.

И вот воскресным апрельским утром, когда за окном белел не по времени выпавший снег, Федя сидел на жёстком табурете посреди комнаты и подводил итог своей неудачной, как он считал, жизни.

...С ранних лет перенеся болезнь, был он хром и тщедушен. На маленькой, какой-то детской физиономии выделялись красные, как у глухаря, брови; они кустились над серыми, в редких ресницах, глазами. И при всей этой неказистости кличка у Феди была неожиданная: Попугай.

Пристала она к нему давно, ещё с детства, когда он держал голубей. А уж голубей Федька имел -одно загляденье. И важные дутыши, и фасонистые, с изогнутыми пушистыми хвостами, трубачи, и быстрокрылые сизари, не говоря уже о непременных турманах.

На голубятню свою пускал он только Ваньку Морозова. Из-за этого Ваньки и приключилась неприятность. Прибежал он однажды к Федьке и зовёт: «Пойдём, братан мой старший в городе диковинку купил».

...В самодельной, скрученной из медной проволоки клетке нахохлилась пара странных светло-зелёных  птиц.

-Попугаи, - пробасил Ванькин брат Шурка. - Не чета твоим «гули-гули». По-человечьи балакают.

-А домой вертаться смогут? - заинтересовался Федька.

- Выпускать их нельзя, это не голубь. Да оно и не страшно, что взаперти, авось не корова, выгребать много не придётся, - раскатисто загоготал Шурка.

Федька обошёл кругом стоящую на скамейке клетку.

- Шур, давай обмен: я тебе десяток сизарей, а ты мне их.

- Чё, чё? - насторожился тот.

- Я и турманков подкину.

-И синиц в придачу?.. Купец выискался. Пшёл отсюда! - рыкнул на него Морозов-старший.

Теперь Федька неизменно интересовался у Ваньки попугаями.

- Плохо, - ковырял в носу дружок, - всё квёлые. - И с важным видом повторял Шуркины слова: - Они - штука заморская. Им наш харч не по нраву. А сами дурнее ворон. Сколько брат ни бьётся с ними, хучь бы словечко вымолвили по-нашему. Вчера осерчал, хватил кулаком по клетке. Стравлю, говорит, этих замухрышек коту, если и дальше будут молчать. Федь, а в тёплых краях кошки их едят?

Федька представил, как разъярённый Шурка кличет упитанного Дымка, чтобы учинить расправу над беспомощными птахами, и решился.

Дождавшись, когда Морозовы сели вечерять во дворе, он прокрался к ним в хату и бережно извлёк попугаев из неволи. «Не бойсь, - шептал он, чувствуя трепет их сердец. - В обиду не дам».

Попугаи с радостным писком выпорхнули из рук, а Федька, забыв на мгновение, где находится, пронзительно засвистел. Перед ним тотчас вырос Шурка. Увидев пустую клетку, он всё понял.

-Ах ты, щенок! - схватил он Федьку за шиворот. -Погоди, ты у меня на обе ноги захромаешь!

Крепко перепало ему тогда. Но Федька не унывал: попугайчики были на свободе.

С тех пор иначе как Попугай его не называли.

В то же лето, бродя по лесу, нашёл Федька под исковерканным молнией деревом причудливо изогнутый корень. Выломав, принёс домой. Он неплохо выпиливал, лепил из глины различные фигурки.

«А если попробовать из дерева?» - подумал Фёдор.

Не одни сутки ковырял он ножом твёрдый орешник, зато как обрадовался, когда хуторские пацаны, рассматривая его работу, восхищённо говорили: «Покрасить - от живого попугая не отличишь. Другого сможешь сделать?» Федька вырезал ещё одного. Так и пристрастился, и уже ничто не могло помешать новому увлечению. Даже годы.

А пролетели они до обидного быстро. Вроде и прожито немало, а вспомнить нечего. После школы подался со сверстниками в город. И хотя не лежала душа к городской жизни, а всё равно сманули однокашники. Сами через пару лет в армию ушли, а Фёдор вдруг огорошил родных неожиданной вестью: «Приезжайте, женюсь».

Впоследствии, подтрунивая над собой, Фёдор рассказывал: «В запарку угодил. И похмелья после свадьбы не дождался - потащил свой сидор назад в общежитие».

...Прогуливался он как-то зимой по городской окраине. Глядь - выскочила на ступеньки пышная, легко одетая деваха и бултыхнула мыльную воду ему на ботинки.

- Испугался? - колыхнулась она телом в смехе. Полная грудь выпирала из открытого сарафана.

- Ух ты! - восхитился Фёдор. - Как у дутыша!

- Чего-о?

- Порода голубей такая есть, здесь у них - во, колесом, - показал он руками.

- Ох, брехун, - повела девка головой, сидящей прямо на плечах. - С тобой и не почуешь, что обморозилась.

- Ну да! У тебя, пока мороз до костей достанет, - и тепло настанет, - угодил Фёдор в рифму.

Девка опять захихикала, открыла дверь, позвала взглядом.

В комнате с запотевшими стёклами, у огромного корыта с горой белья, вызывающе подбоченилась дородная тётка.

-Слава богу, дождалась! - утробно загремела она. - То клещеногих водила, нынче и вовсе с хромым пожаловала.

Фёдор не обиделся и частенько стал наведываться к ним.

Мать Клавдии подрабатывала стиркой, поэтому в доме всегда висел густой влажный чад. Не было его лишь во время вечеринки по случаю регистрации молодых. И тут Фёдор со страхом отметил в своей избраннице злые материны интонации, ту же боевую стойку и малоподвижный взгляд.

В самый разгар веселья Фёдор в чём был, в том и дал тягу-

- Ничего, сынок, - утешал вернувшегося домой Фёдора отец. - Не горюй. Впредь наука. А невесту сами сыщем.

Фёдор и не горевал. Опять поселился в своей комнате - рисовал, занялся модной чеканкой, резал по дереву. От суженых, что прочили родные, досадливо отмахивался: «Нужны они мне, отсевки».

- Ты не вередуй, - ворчала мать. - Бона, чикиляешь воробьем подстреленным.

Фёдор мрачнел, уходил со двора.

Как-то попался ему на глаза ракитовый брусок - тёплого цвета дерево, будто живое, и Фёдор, сначала усмехаясь, а потом, увлекшись работой всерьёз, говорил: «Я вам покажу, какая мне нужна! Я вам мечту свою вырежу, чтобы поняли наконец».

Никогда ещё не работал Фёдор с таким усердием, как в этот раз.

- Ну что ты с ней чикаешься? Намулевал ей вухи и нюхалку, косу приделал, чтобы поняли - девка, а не хлопец - и довольно. А ему, поди ж ты, красавицу расписную нужно, - балагурил вечерами отец, наблюдая за сыном.

- Не такая красота мне нужна, - возражал Фёдор. -Хочу, батя, чтобы излучала она внутреннюю, душевную красоту.

- Эк, куды тебя занесло! Аж у нутренности! - смеялся старик.

Как-то заглянул к ним завклубом, долго перебирал Федины поделки, потом посоветовал так, будто приказал:

-Тебе, Федя, стажировку надо пройти. Поездить с художниками-оформителями, опыта набраться, впечатлений. Если хочешь, могу устроить.

Что-то кольнуло тогда в сердце Фёдора: не предчувствие ли давно ожидаемой встречи с нею, пока ещё не встреченной, но уже любимой?

Потом была бригада бородачей; они называли себя незнакомым и потому загадочным словом - дизайнеры, заламывали в сёлах бешеные деньги за пустяшную работу, глушили водку на щедрый аванс, а, подвыпив, хвастались друг перед другом оставленными где-то творениями. Дизайнеров Фёдор не понимал. Их алчностью возмущался. И ничего удивительного не было в том, что он вскоре расстался с ними.

А потом был этот посёлок. Околица, речка. Жаркое, несмотря на утро, солнце. Он шёл от реки, храня в памяти и быстрое холодное течение, омывающее обры-

вистый берег, и тёмно-густую зелень дубрав, где, будто в ночи огонёк, полыхал первый багряный лист, и запах душистой кашки, и вкус зрелой ежевики, и прикосновение босых ног к земле - тёплой и шершавой. Он шёл, и его недавнее негодование на бородачей постепенно сменялось жалостью.

«Какие вы, однако, близорукие!-усмехался Фёдор.-Топчетесь, как слепые кутята, а всё потому, что дармовой рубль для вас свет застит».

Широкая балка резала степь на разноцветные квадраты: жёлтые - стерни, чёрные с глянцевым отливом - зяби. С букетом левкоев Фёдор перебрался через неё и очутился перед крайним домом посёлка. Отдуваясь, присел на лавку у ворот. Хотелось пить, а поблизости - ни одного колодца.

- Спробуете холоднячка? - Словно угадав его желание, перед ним появилась незнакомая девчушка, держа в загорелых руках корчик с квасом.

Фёдор торопливо вскочил, бережно принял корчик.

- Хо-о-рош, - почти простонал он. - Свой? -Ага. Подлить?

- Спасибо, не надо. Впрочем, не помешает, я заплачу, - поспешно добавил он.

- Что вы, за такое деньги давать?!

Цедя добавку, он, не отрываясь, смотрел на неё. Усыпанное веснушками лицо, белое, как у всех женщин, укрывающих его от солнца, дышало утренней свежестью. Смешно вздёрнутый уточкой нос не вязался с сосредоточенно-серьёзными глазами.

Заметив его пристальный взгляд, девушка недоумённо повела плечом.

-Хочешь, преподнесу тебе презент? - щегольнул он словечком, заимствованным у бородачей. - А пока держи задаток, - и протянул ей цветы. - Тебя как зовут?

- Чего это вас, будто с бражки, на разговоры повело?

Фёдору действительно показалось, что он хлебнул спиртного. И штакетник вокруг небольшого палисадника, и лавочка, и сама девчушка вдруг закачались, поплыли перед глазами, и он поспешно сказал:

- Ну, коли не хочешь, не говори. -Анфиса, - робко вымолвила она.

-Спасибо тебе, Анфиска, и за квас, и за то, что именно ты мне повстречалась, - дрогнувшим голосом сказал Фёдор.

Ему неловко было показывать свою хромоту, и он ждал, когда она закроет калитку.

- Ступай.

- Вы сами идите, - покосилась Анфиска на часы. -Автобус уходит от конторы, туда добрый километр, а вы... - Она тактично не закончила.

Фёдор вспыхнул до корней волос, торопливо попрощался.

«Что, съел? - издевался он над собой, припадая больше обычного на правую ногу. - Встретил девушку своей мечты? Отведал кваску - и топай дальше».

Он уже заворачивал за угол, когда услышал:

- А ва-а-с как зову-у-т? Сазонов смешался.

- Фёдором... Федей, - хрипло выдавил он. И поняв, что она не слышит, натужно закричал, сдерживая радость: - Фе-е-де-е-ей. Будешь у на-а-с, спросишь Са-зо-о-новых.

Теперь уже вся улица плясала в его глазах.

- Поняла-а-а? Сазоновых. А ещё лучше - Попу-га-ая.

Забыв сон и отдых, Фёдор кропотливо, стараясь не упустить ни малейшей памятной чёрточки, придавал фигурке Анфискин облик. Закончив и придирчиво осмотрев, заключил: «Славная вещичка, даже веснушки на месте».

Оставалось самое трудное - вручить фигурку ей.

Со дня на день он откладывал поездку, а под Новый год враз собрался.

При виде гостя Анфиска с плохо скрытым смущением ахнула,зарделась.

- А мамани дома нету.

«Самый момент!» - воспрянул духом Фёдор.

Пока Анфиска, продолжая ахать, разглядывала его рукоделие, он, пригладив волосы, вытянулся в струнку.

Боясь запнуться или, чего доброго, напутать, с выражением, будто читал стихотворение, объяснился. Осознав комичность положения, потупился, не к месту ляпнул:

-Жду прений.

На крыльце звякнула щеколда, и в переднюю вошла сухонькая немолодая женщина.

-Анна Тимофеевна, - протянула она Фёдору крепкую ладонь.

Потом он невпопад отвечал на её вопросы, механически, не чувствуя вкуса, жевал картошку, хрумкал солёными огурцами. Анфиска, ни к чему не притрагиваясь, сидела напротив и рдела пуще прежнего.

-Может, переночуете? Куда же на ночь глядя? -несмело предложила она, когда вышла его проводить.

В синих сумерках пуржил снег. Снежинки таяли, не достигая земли. Но Фёдор был уверен, что это всё -горячее Анфискино дыхание, способное расплавить даже вековые льды.

«Была не была!» - набрался он храбрости и сказал:

-Сегодня нет. А на Крещение готовь ночлег для меня и сватов.

...В марте, считай, половина села гуляла на их свадьбе. Фёдор, впервые в жизни надев галстук, чувствовал себя в нём скованно и всё следил за тем, чтобы не выпачкать его концы в соусе или вине. А подвыпившие гости вразнобой кричали одно и то же:

- Го-о-о-рь-ко! Го-о-о-рь-ко!

Чинно восседающая рядом Анфиска едва поворачивалась к нему, стыдливо подставляя губы. Собравшиеся недовольно гудели. Фёдор оскорблённо отодвигал стул, выходил в коридор. Щедро раздав сигареты, тянул чужую махорку и, заикаясь от едкого дыма, объяснял, как замечательно у него всё сложилось и какой он счастливый человек. И не страшит его, что уходит в примаки. Всё это предрассудки, ерунда. С любимой он согласен жить где угодно.

Никто не мог разобрать его речи, а бабы прыскали по углам:

- Ну и зятька Тимофеевна отхватила: и калека, и заика...

В первые дни Фёдор никак не мог поверить в случившееся: Анфиска, его мечта, и на тебе, сбылось -жена. Самый дорогой человек. Одна семья. Отныне и навсегда. Он невидящими глазами обводил вокруг себя и всё повторял: «Вот те раз!» А тёща совала в руки топор и показывала на кучу дров возле сарая. «Ах, наколоть? Эт можно», - сиял счастливой улыбкой Фёдор.

Рубить дрова для него - что семечки щёлкать. А тут - словно впервой взялся за колун. Ни сноровки, ни умения. Прислонил тонкий горбыль к пеньку и ахнул по нём что есть силы. Переломившись, досточка свечой взвилась в воздух, упала за ограду, переполошила закудахтавших кур. А тут ещё Анфиска выглянула на шум в окно. «Милая ты моя, да я для тебя готов все дрова на свете...» - снова замахнулся Фёдор. И снова «свеча», а он заворожённо смотрел на Анфиску, почему-то испуганно округлившую глаза. И в тот же миг увесистый дрючок шмякнул его по затылку.

С забинтованной головой корчился он в постели, а с улицы доносился звон топора управляющихся с дровами Анфиски и тёщи.

И после того пошла одна потеха за другой. Случайно разбил хрустальную вазу - самый дорогой свадебный подарок. Оцарапал полировку на недавно купленном шкафу. Нечаянно зацепил тёщу коромыслом, когда ставил воду на скамью.

-Ах, медведь, саданул-то. Весь год, наверно, чесаться буду, - кляла его Тимофеевна, прикладывая компресс к фиолетовому синяку.

Продолжавшиеся невзгоды привели к тому, что восторженное выражение на лице Фёдора стало постепенно исчезать. Пришло понимание того, что наступили, как говорится, суровые будни.

А Фёдор не мог привыкнуть к этой мысли и мучился, глядя на Анфиску с той же робкой затаённостью, как и перед женитьбой.

Но от её обычной сдержанности вдруг повеяло таким холодком, что он окончательно сник. Всё валилось, в прямом смысле слова, из рук, и он торопливо убегал из дома, так и не ставшего для него родным...

Фёдор огляделся, потом проковылял к окну, рванул форточку. «Пора бы и помещение проветрить». Из сада донеслись голоса, и он тотчас узнал гневное бормотание тёщи.

- И чего ты нашла в нём такого, тьфу, - сплюнула та, обращаясь к дочери. - Не послушалась меня.

- Перестаньте, мама, вам, наверное, никто не угодил бы, - возражала Анфиска.

- Ни мозгой шевельнуть, ни ногой дрыгануть, - не унималась мать, переходя на зловещий шёпот, от которого Фёдора прошибло потом. - Телок паршивый. Ни приплоду, ни удою. Обзавелась я через тебя постояльцем, а не зятем.

-Да всё наладится, мама. Вот работать пойдёт, уже договорился. Всё образуется...

- С энтим-то всё образуется? - пренебрежительно отозвалась тёща. - Идол лупатый! Выставит глазища, что те пятаки, и бродит, ровно слепой. Обра-а-зу-ет-ся, - передразнила она. - Как бы и вовсе руки у него не отсохли. За что ни возьмётся в хозяйстве - толку никакого. А жрать кажный день давай.

- Не стыдно, мама? - возмутилась Таиска. - Он даже глотает через силу. Не позовёшь к столу - сам не догадается.

Тимофеевна пыталась что-то возразить, но Анфис-ка, с неведомой ранее Фёдору суровой убеждённостью, оборвала её:

- Говорите: глаза. А вы хоть разок заглянули в них? Не глаза, а душа нараспашку. Светлая, чистая, будто через протёртые стёкла смотришь.

- Нет, нет. Не хозяин он, - настаивала мать.

- Мне куркуль и не нужен. Я с человеком жить хочу. И давайте, мама, договоримся: какой ни есть - он мой. Вам не нравится - уйдём вместе.

- Что ты, что ты взъерепенилась, дурочка? Я ж как тебе лучше, - залотошила Тимофеевна.

-Ато, мама! Федя как-то рассказывал мне: когда голубей переводят на новое место, легко угадать, какой из них сильный. Он завсегда больше всех места занимает. Но самый сильный - ещё не значит, что и самый хороший. В вашем представлении хороший - это только хозяйственный. А в моём не так. - Она повернулась и пошла к дому.

Фёдор в замешательстве отпрянул от окна, вытер испарину на лбу.

Вошла Анфиска и, не говоря ни слова, принялась готовить завтрак. Фёдор исподволь наблюдал за нею: как всегда, помалкивает, разве что покраснела чуть. Не ослышался ли он? Такую бурю перенесла, а поглядеть -словно ничего не произошло.

- Ну что? - спросила она, не оборачиваясь. «Отчего ты со мной такая сдержанная?» - хотел задать вопрос Фёдор, но почему-то выпалил другое:

- Я разве рассказывал тебе когда-нибудь про голубей?

Анфиска усмехнулась, отошла от плиты.

- Рассказывал, Федя, рассказывал. И обещал даже всех, сколько у тебя есть, перевезти сюда.

- Правда? - изумился Фёдор, уверенный, что никогда подобного не обещал.

- Правда, Феденька, правда, - улыбнувшись, кивнула она.

-Тогда зачем же ты... - не сказал, а выдохнул Федор.

- Верно мать говорит: слепец ты. А любовь - та же исповедь: каждый день в ней не признаются и напоказ не выставляют.

Фёдора поразила такая простая и в то же время очень непростая фраза. И сразу всё стало ясным и понятным.

Анфиска вдруг заразительно засмеялась, и веснушки на лице заиграли солнечными крапинками. А он, чудак, уже и забыл, что только по весне они бывают такими.

И Фёдор тоже засмеялся, облегчённо и счастливо. Ведь что ни говори, а Анфиска рядом, за окном апрель, и скоро, очень скоро в лучезарную высь, подгоняемые его свистом, будут неудержимо рваться голуби. И будут они так же радовать глаз и сердце, как и голубые прозоры, которые вдруг засветятся на хмуром небе во время затяжного ненастья.

1977

Категория: Литературное творчество | Просмотров: 617 | Добавил: supertik-alex | Теги: Владимир Конюхов | Рейтинг: 4.9/7
Всего комментариев: 0
avatar
Категории раздела
Политика [52]
политика в городе
Общество [393]
Городские события, праздники,учеба
Донские вести [274]
Материалы Правительства Ростовской области
СОЦИАЛКА [15]
Пенсионеры, многодетные семьи, пособия,льготы...
Новости [112]
Все новости текущего дня
Спорт-норма жизни [240]
Спорт,физкультура, соревнования,команды
Экономика [148]
Производства,работа
Проишествия [34]
ДТП,пожары,Криминал
Край родной [47]
путешествия, история донского края
Реклама [32]
Реклама на сайте, оюъявления
Профессионалы [43]
люди Волгодонска ставшие настоящими профессионалами своего дела
Культура и искусство [96]
выставки, мероприятия в городе
Здоровье,медицина [36]
Мероприятия. больницы,клиники,поликлиники.врачи
Служу России [23]
материалы военных и о военных,служба в Армии
Традиция [28]
Городские мероприятия, ставшие традиционными
ЛЮДИ [65]
материалы о волгодончанах
Деловой завтрак [5]
Разговор с интересными людьми
Образование [41]
Школы,лицеи,гимназии,колледжи,ПТУ,ВУЗы
Литературное творчество [8]
Стихи,рассказы жителей нашего края
Энергия города [7]
страница
Ваша сотка [1]
Дачи и огороды, советы агронома.
Вход на сайт

Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Наш опрос
Оцените наш сайт
Всего ответов: 449
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0